Рассказ
Мужчина в брезентовой робе, истертая, кустарной выделки сумка через плечо, переминался на лестничной площадке.
— Погреб иметь желаете?
— На седьмом-то этаже? — пришлось неловко улыбнуться.
— Сумею, докопаюсь.
Предложение предстало неожиданно заманчивым. Повернулось не абсурдистским, а комическим ракурсом. Забавно вообразить обрушение балок и побелки на головы нижних психопатов. Они одолевали претензиями: шумно ходит (в шлепанцах!), неаккуратно принимает душ, громко слушает новости. Стучали в потолок, если ронял чайную ложку, тем паче опрокидывал ненароком стул, изводили требованиями выключить стиральную машину, пылесос, кофемолку…
Особенно неистовствовал глава семейства — брюхастый дебил с поросячьими заплывшими глазками. Так и лез на рожон. Его кобылистая супруга с конским хвостом прически не отставала от благоверного. Наперебой оскорбляли, грозили облить зеленкой, поджечь лоджию. Их детки, сын и дочь, пытались замазать замочную скважину его двери пластилином (застиг с поличным).
Закипала кровь от запредельной наглости. Но старался воспринимать с юмором. Люди разные, попадаются от природы нервные, неадекватные, готовые вцепиться в горло из-за малейшего пустяка, использующие любой шанс, любую возможность поскандалить.
Увещевал, задабривал, пытался остудить и вразумить, угомонить, подарил злобному выводку цветок в горшке и эстамп (дешевенький) — пуще взбеленились, исподлобья щурились в подъезде и лифте, он избегал соприкасаться даже взглядом.
Спрашивал у других обитателей дома: что за исчадия? Никто, включая консьержа, ничего определенного не сообщил. Кому охота портить отношения с вздорными провокаторами, если непосредственно на тебя их закидоны не распространяются? Ни в жилконторе, ни в райуправе сведений раздобыть не удалось. Подробностей о себе упыри таили, к себе не подпускали. Лишь паренек-электрик, что занимал служебную «двушку» под ними, обмолвился, скривив губы:
— Скоты… Хлев… От них текут нечистоты. Но связываться — себе дороже…
И вот подвернулась небанальная возможность ответно насолить истязателям — оползнем эмульсионки, стяжек, перемычек.
— Валяй, — разрешил он работяге и зачарованно наблюдал начало неспешного выковыривания лакированного паркета, вгрызание в бетонную прослойку специфическим извлеченным из сумки инструментом, дробление и изъятие шлакоблочных пластов.
Вспомнился подвал, в котором вырос. Логичнее было выкопать погреб там. Почему не догадались? Много чего удалось бы спрятать. Чайный сервиз, привезенный дедом из Шанхая. Ломберный столик — наследство бабушки… Может, и пианино уместилось бы?
Предки очутились в сыром подземелье в годы революции. Дедушка был инженер-путеец, окончил реальное училище, стал уважаемым на железной дороге строителем мостов, бабушка преподавала французский в пансионе благородных девиц; доход позволял разместиться в съемном нероскошном гнездышке, но и из этих не хором чету с малолетним чадом вышвырнули завидущие захватчики вожделенных богатейских благ. Выдворением не ограничилось. Деда сослали, бабушку отправили за ним следом, мебель — буфет орехового дерева, громоздкий комод и диван карельской березы — реквизировали. Платяной шкаф оказался тяжел, неудобен для вытаскивания, — его испоганили, исколошматили прикладами, но терпимо: подлежал реставрации. А вот изящный ломберный столик, инкрустированный перламутром, искалечили невосстановимо, подломили ножку, перламутр отколупнули. Мальчишкой он любил притулиться к этому хромому столику и раскрашивать контурные карты, вечерами играл с заботливыми родителями в «морской бой» и лото. Пианино тоже не приглянулось присвоителям-перераспорядителям чужого уюта: расщепили деку, вдрызг разбили клавиши, покрытые тонюсеньким слоем слоновой кости; отец сожалел об этой утрате, надеялся сделаться концертным инфантом.
Реабилитированные дед и бабушка вернулись в подвальное прибежище согбенными стариками — тут он впервые понял, сколь благополучно завершилась одиссея: мог никогда их не увидеть! Отец-то вот не дождался, умер от лейкемии.
Вскорости поступила бумага: невинно пострадавшим выражали сочувствие, изъявляли желание загладить промашку несправедливого ареста, предлагали переселиться в блочную башню с лифтом. Одряхлевшие, еле волочившие ноги счастливцы упирались и отказывались, но с желающей добра властью не поспоришь. Непрактичные, умученные крутыми горками бытия тени ничего не умели отстоять и не стали обременяться — даже собственный прах был им в тягость, к тому ж покинуть подвал предписывалось срочно, пришлось бросить на произвол последние раритеты канувшей эпохи: починенный шкаф, дубовый, окованный железными обручами сундук — эти гиганты попросту не помещались в тесной малогабаритке. Ломберным столиком тоже пожертвовали: чего душу растравливать, видя перед собой увечного, с раздробленной шейкой бедра и снятым скальпом, инвалида и горюя о несбывшемся и несбыточном. Лишь резную шкатулочку с письмами сына бабушка, прижимая к груди, повезла на новое стойбище.
— Принимай работу, хозяин, — доложил копатель, взмокший, усталый, но прорубивший аккуратную прореху.
Проводив умельца, начал спуск по лагам-ступеням, опираясь на перила-стропила. При странной, необъяснимой тишине снизу. Реакция на вторжение предвиделась взрывной, яростной, истеричной. Нет, не долетало ни шороха.
Шибануло в нос мочой. И сопревшей соломой.
Это не был подвал. Естественно, не подвал. На седьмом-то этаже! А светлая, удобной планировки (такая же, как у него) хаза. Вдоль коридора тянулась высокая, склоченная из неструганых досок кормушка, полная початков кукурузы, возле нее — фарфоровые немытые плошки с остатками еды. И чашки шанхайского сервиза.
Для пущей уверенности приблизился к незанавешенному окну — пейзаж открывался точь-в-точь как из его спальни: зеленели клены сквера напротив, мчали машины по проспекту, редкие прохожие сновали по тротуарам…
Соседи-жлобы в ступоре замерли средь знакомых ему с детства и по рассказам отца милых сердцу вещей. Припорошенная облетевшей известью чугунная этажерка каслинского литья казалась поседевшей. Скальпированный ломберный столик покрыт вязанной бабушкиными руками кружевной скатеркой, скрывающей выщербленную, некогда перламутровую поверхность. Венские стулья. Пузатый комод для постельного белья. Диван карельской березы.
Сильно напуганные люди, всегдашние крикуны и хамы, настороженно следили за каждым его движением. Паскудная орава!
— Откуда мебель? — спросил он.
— Всегда у нас была, — хрипло выкашлял хряк. Голос его заметно дрожал.
— С незапамятных времен! По наследству! — вступила гривастая кобыла.
— Кто были ваши родители? — он пробуждался, выпутывался из тяжелого морока, страшного сна.
Они переглядывались, обменивались, как глухонемые, жестами, не желая открываться. Отбрехивался преимущественно вождь-предводитель мерзкого клана, главный закоперщик свар и дрязг:
— Да, мой отец обрекал заслуживших наказания на смерть!
Жена подъелдыкивала:
— В нашем городке недаром памятник ему!
Их дочь с досадой выкрикнула:
— По ночам постамент забрызгивают красной краской!
— Словно кровью, — прибавил прилизанный сынок.
Не ощущал себя высшим судией. Но не собирался их миловать. И дивился, сколь слаженно, убого и примитивно, препошлейше они голосят и трактуют.
Бездны недоразумений и непоправимостей происходят из-за того, что никто ничего не знает. Внешне обозначенные, оконтуренные фигуры — безлики и немы, как слепые бесцветные школьные географические карты, которые он раскрашивал, сидя за ломберным столиком, сообщая им карандашные и гуашево-акварельные оттенки. Материки представлялись ему пустынными, люди мнились не теми, кем были. Многое стало бы понятно, распутай он казавшиеся непостижимыми узлы.
— Погублены сотни, тысячи! Скольких он казнил?
— Он исполнял приказ… — боров с перекошенным нервным тиком рылом и бегающими глазками заискивающе, но с вызовом и не без гордости, звал к примирению, соглашался на компромисс. — Теперь легко базланить: позитивных результатов можно было достичь меньшей ценой, меньшим количеством жертв… Но тогда…
— Вообще без жертв! Можно и нужно было! Вообще без крови!
— Посмотрел бы я на тебя в то время…
— В нашем роду тоже многие пострадали! — подвывала каурая бабища. — У нас тоже много чего отняли. Мы хлебнули достаточно. Ваших хотя бы оставили в живых…
— И об этом осведомлены? — удивился он.
— Конечно, мы же бок о бок существуем… По-вашему, нет причин для распри? У вас на антресолях резная шкатулочка. Вашей бабушки. Мы ее недополучили! Сживем вас со свету и завладеем! — выпалила она.
В дверь позвонили. На пороге стоял мужчина с киркой.
— Погреб не желаете? — весело и утвердительно подмигнул он. — Позитивный эксперимент. Если глубже забуриться, еще больше обнаружим. Тот паренек, что под вами, он мелкий вор. А надыбал… Он, на пару с консьержем, миллионами ворочает!
Источник: www.mk.ru
