Александр Олешко рассказал о судьбоносных встречах и уроках легенд театра
Сегодня Александр Олешко отмечает юбилей. Этому вечному мальчику — 50, то есть полвека. Впрочем, ему, такому легкому, с песней и шуткой по жизни, больше подходит 5:0. Отличник круглый и на самом деле гиперсерьезный и ответственный человек в этот судьбоносный для себя день решил рассказать не столько о себе, сколько о тех, кто повлиял на него, определил судьбу и подарил счастье общения и партнерства.
— Из тридцати выпускников знаменитого курса Владимира Иванова в Щуке в свои труппы меня брали «Сатирикон», Театр сатиры, чеховский МХАТ, Театр Моссовета. Один из педагогов даже спросил меня: «А вы не могли бы показываться в театры похуже? Вашим однокурсникам тоже нужна работа». И я выбрал Театр сатиры, но отработал там меньше сезона.
Зато там у меня случилась встреча с абсолютно гениальным Валерием Гаркалиным. Он был феноменальным: за несколько репетиций ввода мог объяснить то, что студентам годами не могут объяснить в театральных вузах. Он сказал: «Держись меня, я буду передавать тебе свои роли». Но этого не случилось, потому что сначала я ушел из театра, а потом он. И я пошел показываться в «Современник», не сказав Галине Борисовне Волчек, что сезон отработал в Сатире.
«Здравствуйте, Галина Малиновна»
— Поэтому я показывался в «Современник» как студент: импровизировал, понимая, что это мой единственный шанс, падал на колени, ползал по полу с монологами, которые придумывал на ходу, утверждая, что это написал Леонид Андреев. «Я что-то не знаю у него такого произведения», — засомневалась Волчек, обращаясь к другим, и самое интересное, что нашелся человек, который подтвердил, что да, у Андреева есть такое. В общем, меня взяли в «Современник», и я там готов был делать всё, что мне предложат и даже не предложат.
Все свободное время я сидел в комнатке с архивом театра, читал стенограммы собраний «Современника» — их проводил Ефремов. И был счастлив, что я — часть этого необыкновенного корабля, а легендарных артистов видел на расстоянии вытянутой руки, мог общаться с ними и даже дружить.
Галина Борисовна часто приходила перед спектаклем к нам и спрашивала: «Кто смотрел новости?» Мы недоумевали — ну при чем здесь новости, когда мы играем «Вишневый сад» или «Три сестры». — «Как вы не понимаете, — негодовала она, — вы должны точно знать, с каким настроением пришли к нам зрители, чему рады, в чем их боль». И часто повторяла фразу: «Артист должен быть многоантеннен».
Все знали, что Галина Борисовна очень любит детей. Если нужно отправиться на съемки, на разговор с ней надо было взять с собой ребенка. И однажды я тоже пришел к ней отпрашиваться, прихватив с собой крестника. До этого долго репетировал с ним дома: как зайду, держа его на руках, а он скажет: «Здравствуйте, Галина Борисовна». Мальчику на тот момент было лет пять. Но когда мы зашли, он усилил эффект: «Здравствуйте, Галина Малиновна». Она расплылась в улыбке и отпустила меня на съемки.
Я несколько раз вел ее творческие встречи и уже привык к тому, что все, что мы придумали с ней заранее, она легко ломала. «Я же режиссер, — говорила она, — сейчас выйду и все сломаю, потому что вижу людей и понимаю, что им сейчас нужно». Я очень любил, когда она смеялась, когда она нам что-то рассказывала — мы все это любили. Она меня помучила хорошенько, когда мы репетировали ее спектакли. Она все время кричала: «Энергия, энергия!!!» С этим накалом, как мне казалось, я выбегал на сцену в «Трех сестрах», но она остановила репетицию и заставила меня сделать вокруг «Современника» три круга и только после этого пустила на сцену. Я так и сделал, а она: «Вот запомни, как это должно быть».
Когда я ушел из театра, мы продолжали общаться. Она иногда звонила, просила кого-то пристроить в телевизионный эфир, в передачу. Была радетелем, открывателем талантов и всегда повторяла: «Где бы вы ни были, чего бы ни делали, в каких бы передачах ни участвовали, все время говорите про «Современник».
«Давай сбежим с тобой в Израиль»
Людмила Марковна была любимой актрисой нашей семьи. На стене у нас висел календарь с ее фото. Все песни войны, советского времени, которые она объединила в пластинке «Любимые песни», я знаю благодаря моей маме — она часто ее слушала.
Когда я первый раз оказался в доме Людмилы Марковны, восхитился: «Как же у вас красиво» — «Из каждой щели этой квартиры слышится песенка про «Пять минут», сказала она. — Это значит: гастроли, бесконечные дороги, поезда и бесконечные просьбы зрителей спеть про «Пять минут». Она говорила, что без этой песенки концерт нельзя считать концертом.
Я по какой-то причине был допущен в ее близкий круг, совсем небольшой. Людмила Марковна была таким раненым человеком, и каждый близкий, по-доброму расположенный к ней человек всегда был в списке подозреваемых. А значит, мог быть отлучен. И я в свое время был отлучен, а потом возвращен.
Я многому научился, общаясь с ней: она как-то сказала: «Выходя на сцену, сразу пошути. Желательно удачно. Если на лицах зрителей появилась улыбка, возьми ее и положи в карманчик и держи до конца концерта». Вот такой прекрасный образ и совет, которому я следую всегда.
А вот еще несколько очень ценных советов: например, уходя откуда бы то ни было, не хлопай громко дверью. Или — для артиста очень важен вопрос уместности. Здесь уместно быть одетым так, в другом — это неуместно, здесь уместно пошутить, в другом — нужно помолчать. В одном месте улыбнуться, а в другом — держать дистанцию. Этот совет со мной всегда.
Помню, как она в зале «Россия» представляла премьеру своей новой песни, и я пришел ее поддержать. Выбежал на сцену, вручил цветы, собрался обратно в зал, а она: «Постой, зафиксируйся, чтобы телевизионные камеры меня тоже увидели для истории». А после выступления, уже за кулисами, идем с ней на выход, а навстречу какая-то женщина, и видно, что настроена воинственно: «Как вы можете, как вы можете, вы же народная артистка Советского Союза! Что это за песня такая ужасная? Как же вы можете петь: «Давай сбежим с тобой в Израиль?» Гурченко смеется: «Вы хоть песню-то внимательно послушайте». А там фраза такая: «Давай сбежим с тобой из рая». А женщине показалось «в Израиль».
«В 100 лет пою не под фонограмму»
С Владимиром Михайловичем мы неоднократно встречались на телевидении. Два раза нас даже селили в одну гримерную. Я понимал, что должен задать ему вопросы, которые другие не зададут, и однажды спросил: «Есть ли что-то, что-то такое, что до сих пор вас сильно расстраивает?» На тот момент ему было уже 100 лет. «Да, знаете, меня расстраивает до сих пор, что когда мне было одиннадцать лет, мне сказали, что я никогда не буду танцевать». И это говорил человек, который сыграл главную роль в спектакле Театра Армии «Учитель танцев», который внесен в Книгу рекордов — он прошел около трех тысяч раз.
Всегда кокетничал с девушками, которые перед съемкой провожали его в гримерку. Говорил им, что ничего, кроме чая с сахаром и лимоном, ему не нужно — это чтобы на съемках быть легким. А еще, когда пел свою знаменитую песню из комедии «Свинарка и пастух» «И в какой стороне я ни буду/По какой ни пройду я траве…», вот на третьем куплете он всегда ошибался. Почему? Чтобы по окончании сказать: «Я специально это делаю, чтобы вы поняли — я пою не под фонограмму».
«Ну что, все прыгаешь, мальчик?»
В детстве я его очень боялся — он же Карабас-Барабас в кино. А когда я поступил в Щукинское театральное училище, он вручал мне студенческий билет, а через четыре года — диплом артиста. После долгого перерыва он поставил со мной и моей однокурсницей отрывок из «Мертвых душ». Я плохо играл, и он очень расстраивался, но сказал, что «так бывает». Про себя в кино он говорил, что он актер десятого дубля — и до этого момента только нащупывает роль.
После того как он сделал с нами отрывок, я подарил ему маленькую пальму — они тогда только появились в Москве. «Я поставлю на видное место на кухне на подоконник: буду смотреть на пальму и соотносить ее рост с твоим творческим ростом», — сказал Владимир Абрамович. С тех пор так повелось, что я дарил ему пальмы в горшках.
Наша последняя встреча с ним состоялась незадолго до его ухода. Мы встретились в коридоре Театра Вахтангова. «Ну что, все прыгаешь, мальчик?» — «Ну, есть с кого брать пример». И это была не только шутка: Этуш практически до последнего выходил на сцену, и счастьем было то, что оказался в гримерной, которую делил с ним и Василием Семеновичем Лановым. Поэтому много видел, слышал, запомнил.
«Сашка совмещает»
Есть история, которая объединяет Владимира Абрамовича с Александром Анатольевичем. В Вахтанговском театре был вечер, посвященный 100-летию первого ректора Щукинского училища Борису Захаве. И Владимир Абрамович говорит: «А сейчас я хочу пригласить на сцену моего друга, товарища Анатолия Александровича Ширвиндта». Александр Анатольевич выходит и говорит: «А хочу поблагодарить моего близкого друга и товарища Абрама Владимировича Этуша». Зал взорвался аплодисментами и лег от смеха.
Александр Анатольевич 16 лет отказывался от самых разных пьес и не хотел играть премьер. Он думал постепенно покинуть пост худрука Сатиры и сказал, что оставит для себя только родную Щуку и там будет ставить спектакли. Но как-то мы ехали одним поездом в Санкт-Петербург на премию «Фигаро», стояли в тамбуре, он курил трубку. Я сказал: «Очень хочу сыграть с вами». — «Я не против. Ищи пьесу». — «Такой пьесы нет, ее нужно написать». По возвращении побежал к режиссеру Родиону Овчинникову, придумал фабулу, полтора года писалась пьеса, мы утверждали, утрясали всё с Александром Анатольевичем, до тех пор, пока он не сказал, что готов.
И вот четыре счастливых года партнерства с этим человеком — три раза в месяц выходить на сцену. И самые счастливые дни были те, когда удавалось рассмешить Ширвиндта. Этот спектакль под названием «Где мы?..» на четыре года стал визитной карточкой Театра сатиры и его главной финансовой опорой. Супруга Александра Анатольевича до сих пор считает, что этот спектакль продлил его творческую и физическую жизнь. Это была мечта, которая сбылась, — я сыграл с человеком, которого любил с детства и который никогда практически меня не хвалил.
У нас была интересная игра: каждый раз я приходил на спектакль с какими-нибудь подарочками. Федор Добронравов, Юрий Нифонтов и я садились возле него, он что-то рассказывал. Но когда я приходил грустный, он спрашивал: «Что с настроением?» — «Да что-то сегодня не очень хорошо себя чувствую. Тут не то сказали, там не так посмотрели». А он: «И что инкриминируют?» — и долго потом смеялся.
Наша последняя встреча состоялась в Театре Вахтангова на премии «Хрустальная Турандот». Несмотря на недомогание, он приехал, чтобы вручить мне эту премию, и со сцены сказал: «Александр Владимирович Олешко — удивительный человек и мой любимый ученик. Сейчас ведь как: либо нищая преданность театру, либо мелькание преимущественно с голой задницей на телеэкране. Сашка совмещает. Молодец. Возьми статуэтку». Потом, уже за кулисами, он похвалил меня: «Молодец, все было коротко, по делу, очень смешно и очень интеллигентно». Пожалуй, это была первая серьезная похвала от него.
СВ-условия Гафта
Если бы мне когда-то сказали, что я буду одарен его вниманием, я никогда бы не поверил. Такого масштаба актер, личность, но я никогда не слышал от него критики, а всегда только слова поддержки. В какой-то момент я стал привыкать к тому, что он может позвонить поздно ночью и начать читать стихи. Наверное, домашние уже отдыхали, а ему необходимо было кому-то свои новые строчки рассказать.
Когда мы ездили на гастроли со спектаклем «Трудные люди», он поставил условие директору театра, чтобы с ним в купе СВ ездил Олешко. Я ничего не придумываю — тому есть свидетели. А что значит ехать с Гафтом в купе до Петербурга? Значит, ты не спишь до утра: он читает не только свои известные эпиграммы, а читает свою потрясающую поэзию, наполненную философией, любовью, вопросами, ответами и болью.
Как-то под утро он мне вдруг говорит: «А теперь ты почитай мои стихи — вот тебе книга». Я говорю, что неловко, неудобно, а он: «Читай». И когда мы приехали в Санкт-Петербург, расселились в гостинице, вечером — спектакль, в антракте он говорит: «Обязательно сделай поэтическую программу по моим стихотворениям». Я до сих пор не решаюсь этого сделать, но, наверное, уже пришло время об этом подумать.
«Это очень красиво, но не мое»
Каждый вечер, даже если у него не было спектакля, он заходил в театр, поскольку жил рядом. Он прогуливался по Старому Арбату, Староконюшенному переулку, был неотъемлемой частью этого места. И бывало так, что с одной стороны шел высокий, величественный Юрий Васильевич Яковлев, с другой — Василий Семенович. И когда встречал этих людей, то понимал, что являюсь современником каких-то удивительных личностей.
Когда они стали уходить, все вокруг стало так мелко и так трудно найти круг общения, потому что знаешь, что такое глубокий человек, масштаб личности. Рядом с ними постоять — все равно что в библиотеку сходить. Играть с ними в одних спектаклях — все равно что каждый раз оканчивать театральный институт. Благодаря тому, что мы с Василием Семеновичем были в одной гримерной, было много интересных разговоров. И каждый раз, садясь перед спектаклем, я смотрю в зеркало, понимаю, что в нем отражаются все мои учителя, я помню их лица, лики.
Помню, как купил модные туфли на оранжевой подошве. Василий Семенович посмотрел, посмотрел: «Это что, теперь так модно?» — «Да», — отвечаю я. — «Это очень красиво, интересно, но не мое». Я это запомнил на всю жизнь: нужно точно знать, что твое, а что не твое. Вот он это точно понимал про себя. И поэтому он неповторим. Его чтение Пушкина — эталонное. Он не выходил, а выбегал на сцену, останавливался ближе к центру и правое колено чуть сгибал вовнутрь, в зале раздавался такой общий вздох восторга.
Он был очень внимателен и добр. Шутил, мог что-то подсказать, подбадривал. Однажды в моем присутствии он давал интервью и сказал: «Обязательно впишите в список моих учеников Сашу Олешко, потому что есть большая разница, как он разговаривал, когда учился, и как начал разговаривать, когда выпустился из института». Всем, кто хочет красиво говорить, советую послушать записи Василия Семеновича — мелодия, красота русского языка из его уст. Я не говорю о том, каким он всегда был опрятным. Он нам всегда говорил, что мужчина-актер — это всегда чистые волосы, чистые ботинки и чистая душа.
«Как так, забыли парня?»
Владимир Валентинович Меньшов — один из тех, кого могу назвать «мой любимый человек, настоящий мужчина, настоящий гений и в режиссуре, и в актерской профессии». Я, будучи студентом эстрадно-циркового училища, должен был сниматься в эпизоде в его комедии «Ширли-мырли». Он меня выбрал из множества студентов, и меня переодели в милицейскую форму. Весь день я просидел на съемочной площадке, когда снимали проезд Валерия Гаркалина на экскаваторе по набережной. Но экскаватор все время ломался, в общем, про меня забыли, прямо как Фирса в «Вишневом саде». Когда он сказал поздно ночью: «Стоп. Снято. Смена закончилась», я подошел к нему и говорю: «А как же я?» Он так ругался на всю площадку: «Как так, забыли парня…» Он говорит: «Ну извини, как-нибудь судьба обязательно еще сведет».
Судьба свела через четыре года. Меня выбрали на маленький эпизод в фильм «Зависть богов». Если внимательно посмотреть этот фильм, когда в комнату заходит Жерар Депардье вместе с Людмилой Ивановой, которая несет каравай, то два или три раза из-за спины Жерара Депардье выглядывает тощий человек в темном костюме — это я. Вот это вся моя роль, но благодаря этому началось наше общение с Владимиром Валентиновичем и Верой Алентовой.
И однажды я ему сказал: «Я так хочу написать стихи на знаменитую музыку из фильма «Любовь и голуби». Поскольку нет композитора в живых, может быть, вы дадите разрешение. Он говорит: «Смотря какие будут стихи». Мы с товарищем написали стихи, они ему понравились, и он разрешил создание песни «Любовь и голуби», которую я теперь всегда пою на концертах. Я не успел ее спеть в его присутствии — чертов ковид его забрал безвременно. Но теперь он всегда со мной, потому что я обращаюсь к нему мысленно, так же, как, собственно, обращаюсь мысленно и к Юрию Никулину.
Считаю, что Вера Алентова сделала великое дело: она успела собрать все его записи и выпустила книгу воспоминаний Меньшова, которую он, к сожалению, не увидел. А еще я был на его последнем спектакле, когда его можно было увидеть как театрального актера. Юлия Меньшова поставила замечательный спектакль в Театре Пушкина. И я видел, как Вера Алентова помогала Меньшову и как партнер, и как человек, и как жена. Прикрывала какие-то моменты, когда он вдруг где-то уже забывал текст. Это был пример удивительного партнерства — и человеческого, и семейного. В общем, мне их очень не хватает.
Источник: www.mk.ru
