Появится ли на планете Земля всемирное экологическое правительство
В 1894 году в Казани торжественно открыли новый химический завод товарищества «Ушков и Ко». А через несколько лет по жалобам местных жителей городская санитарная комиссия провела расследование влияния его выбросов и стоков на здоровье людей в прилегающем районе и выявила, что болезни органов дыхания встречаются здесь заметно чаще, чем у жителей соседнего района, а местное озеро и лес умирают. Городская дума тогда решила завод закрыть, но Правительствующий сенат это решение отменил. Потом завод еще раз закрыли и опять открыли, но после пожара в 1917 году уже не восстанавливали.
В советский период были построены тысячи предприятий, некоторые с очевидно вредными производствами. Однако подобные истории стали широко известны только в самом его конце. Одна из самых громких и долгих — о Байкальском ЦБК, главном загрязнителе озера Байкал в течение около полувека. Добиться его остановки удалось только в 2013 году, и с тех пор все еще идут работы по восстановлению прилегающих территорий.
Другой яркий пример — завод «Усольехимпром», построенный в 1933 году и работавший до банкротства в 2016-м. Он оставил после себя такое «наследство», что потребовалось вмешательство президента страны, чтобы в 2020 году загрязненную территорию начали обезвреживать. Закончить рассчитывают не раньше 2028 года.
Третий — Челябинский электрометаллургический комбинат (ЧЭМК), строившийся с 1930 года в черте города. О вреде его производств для здоровья жителей местная пресса писала многие годы. Но только в 2024 году было принято решение о их поэтапном переводе за пределы Челябинска, и произошло это после его национализации, так что, как и в двух других случаях, расходы ложатся на федеральный бюджет.
В середине 1990-х Челябинский областной институт здравоохранения и окружающей среды, изучив статистику неинфекционных заболеваний в промышленных центрах области, выявил их значительный рост. Причем в Карабаше и Магнитогорске ситуация оказалась настолько плохой, что их официально назвали зонами экологического бедствия.
По данным института, дети в Карабаше — городе вокруг медеплавильного комбината — оказались значительно меньше по росту и весу детей из контрольной группы и имели в 3,5 раза больше врожденных дефектов, а болезни кожи и органов пищеварения встречались у них от двух до десяти раз чаще. В Челябинске же в районе расположения ЧЭМК заболеваемость раком была в четыре-пять раз выше, чем в среднем по России, а детская заболеваемость и смертность в три раза выше средней по городу.
Через несколько лет эти данные попали в отчет Комиссии ООН по устойчивому развитию, и вскоре Карабаш приобрел репутацию самого загрязненного города планеты. Владельцы комбината, когда его временно закрыли, пообещали потратить 200 миллионов долларов на природоохранные мероприятия. Потратили ли и на что — мне неизвестно. Но в 2019 году известный трэвел-блогер Е.Ковалев так подытожил впечатления от увиденного здесь: «Это место не должно было появиться, и уж точно не должно существовать сейчас, но оно есть».
Опасные загрязнения окружающей среды производствами продолжаются. Вот свежая информация: в июне в воде двух рек на территории Петербурга нашли превышение предельной нормы содержания марганца в 34–42 раза. И таких примеров множество.
Уверен, так и будет, пока вредные производства приносят прибыль своим собственникам, а за «сопутствующие потери» из-за них платят другие: отдельные люди — здоровьем и недожитыми годами, местные сообщества — ухудшением качества жизни, государство — дополнительными расходами на лечение людей и восстановление территорий.
Чтобы сделать такие производства экономически невыгодными, надо «всего лишь» обязать предприятия возмещать местным жителям и муниципалитетам причиняемый им вред. Тогда цена продукции самых вредных производств вырастет настолько, что покупать ее будут меньше или вовсе перестанут, и собственникам придется их модернизировать либо закрыть. Для этого потребуется государственная система оценки вреда, как ее создать — более или менее понятно. Однако готовности властей к столь радикальному решению я пока не вижу.
Все это касалось локального вреда благополучию людей и природы в отдельных местах от отдельных производств. Но все заметнее становится глобальная угроза природе, а значит, и человечеству, создаваемая распространенными способами ведения хозяйства. Об этом убедительно рассказывает в своем телеграм-канале Елена Шаройкина, глава Комиссии по экологии и устойчивому развитию Общественной палаты России и Национального комитета Десятилетия ООН по восстановлению экосистем.
Из ее публикаций узнал, что с 1992 года среднедушевой объем производимых в мире благ вырос вдвое, но величина «природного капитала», приходящегося на душу, за это время уменьшилась на 40 процентов, а биоразнообразие сократилось едва ли не повсеместно.
И еще: в 2023 году сумма мировых инвестиций в проекты, наносящие прямой вред природе, составила 7,3 триллиона долларов, причем треть ее поступила из бюджетов государств. Средств же на цели сохранения и восстановления окружающей среды было выделено в 33 раза меньше. Вдумайтесь: в 33 раза!
Чем это грозит и что делать, специалистам хорошо видно по ситуации в сельском хозяйстве. Поскольку мировой спрос на говядину и баранину растет, а свободные участки земли заканчиваются, фермеры увеличивают количество скота на своих пастбищах. Это приводит к превышению допустимой нагрузки на них — «перевыпасу». Когда же такое пастбище опустынивается, фермеры расчищают под свои нужды новые участки леса или саванны.
Например, Бразилия, крупнейший мировой экспортер мяса, лидирует и по доле в мировой вырубке лесов. Но сокращение их площади приводит к глобальным изменениям климата и снижению биоразнообразия, что рано или поздно вынудит Бразилию и другие подобные страны ограничить или даже запретить такой способ землепользования. Это разорит фермеров, работающих по такой бизнес-модели, но сами они вряд ли об этом задумаются, пока правительства ее поддерживают, в том числе финансово.
Поэтому специалисты предлагают переходить на новую бизнес-модель, в которой фокус управления пастбищами смещен с регулирования химического состава почвы и количества воды на обеспечение разнообразия видов растений. Они объясняют, почему такой подход намного эффективнее нынешнего.
Если приходит засуха или на поле выпускают слишком много коров, пастбище, где доминируют один-два вида трав, быстро деградирует. Когда же на нем сосуществуют десятки видов трав, кустарников и лишайников, имеющих разные стратегии выживания (одни глубоко пускают корни, добывая влагу из нижних слоев, другие быстро восстанавливаются после того, как их объели, третьи выделяют вещества, улучшающие микрофлору почвы), это смягчает давление неблагоприятных внешних факторов.
Установка на естественное биоразнообразие пастбищ позволит фермерам эксплуатировать их десятилетиями без потери продуктивности, требует меньше искусственных удобрений и дополнительного полива. Такие пастбища лучше удерживают углерод в почве, препятствуют ее эрозии и превращению плодородных степей в пыльные пустоши.
Увы, такая модель не решит проблему Индонезии, которую специалисты сейчас называют самой горячей точкой биологического риска в мире. Леса здесь массово вырубаются ради расширения плантаций масличных пальм — источника пальмового масла. И хотя ее доля в мировой вырубке лесов вдвое меньше доли Бразилии, здешние леса отличаются столь высоким биоразнообразием и включают столько уникальных видов, что глобальные риски от их сокращения оцениваются вдвое выше рисков, создаваемых вырубками в Бразилии.
К территориям самых высоких биологических рисков относят также Малайзию, Аргентину, Филиппины и ряд других стран «глобального Юга». Страны же «глобального Севера», в первую очередь США и ЕС, называют «импортерами риска», поскольку они удовлетворяют свой спрос на продукты питания за счет деградации уязвимых экосистем в других частях планеты. К этой же категории относят также Китай, Индию и Россию.
Ученые считают такое положение несправедливым и поощряющим урон биоразнообразию. И предлагают кардинальное решение: обязать «импортеров риска» компенсировать странам происхождения ввозимых ими сельхозпродуктов сопутствующий долгосрочный экологический ущерб от их производства.
Лично мне такое решение нравится. Россия, которая, полагаю, статусом импортера риска в наибольшей степени обязана огромным объемам импорта дешевого пальмового масла, вытесняющего отечественный молочный жир, от него бы только выиграла. Но кто может обязать самые сильные экономически страны к дополнительным расходам и самоограничению? Ни у кого на планете нет такой власти. Возможно, они придут к этому сами, когда осознают надвигающуюся опасность.
Пофантазирую: если такое случится, когда будет еще не слишком поздно, обеспокоенные страны создадут «всемирное экологическое правительство» — наднациональный орган, устанавливающий обязательные для всех правила взаимодействия с окружающей природной средой и контролирующий их исполнение. И, может быть, это станет ключом к решению и других глобальных проблем человечества.
Источник: www.mk.ru
