Неизвестные подробности дела «главного цензора СССР»: пощадил Мандельштама
Николая Шиварова некоторые историки называют «главным цензором СССР». По слухам, с ним советовался лично Сталин, прежде чем принимал решения по крупным литераторам.
Именно Шиваров вел в 1934 году первое дело Осипа Мандельштама — о знаменитой эпиграмме на Сталина. Тогда Мандельштам отделался ссылкой.
Второй раз Мандельштама арестовали в 1938 году. К тому времени следователь Шиваров сам попал в жернова репрессий: был признан шпионом и осужден. Из лагерей «главный цензор страны» не вернулся. По официальной версии, покончил с собой.
До сих пор об уголовном деле в отношении Шиварова не было известно ничего. Да и о нем самом весьма немного.
тестовый баннер под заглавное изображение
Для нашей газеты это еще и очень личная, если можно так выразиться, история. Осип Мандельштам — наш коллега, в прямом смысле этого слова. Он работал в нашей газете. В «МК» публиковались его стихи. Сейчас здесь трудится внучка следователя Шиварова, который вел его дело. Оба пали жертвами репрессий. Круг замкнулся?
Обозреватель «МК» вместе с Екатериной Шиваровой изучила уголовное дело, которое хранится в Центральном архиве ФСБ России. То, что мы там обнаружили, публикуется впервые и во многом перевернет представление о «следователе Мандельштама».
ИЗ ДОСЬЕ «МК»:
Николай Шиваров — болгарский журналист, коммунист-подпольщик. Приехал в Москву, спасаясь от преследования на родине. С 1924 года работал в центральном аппарате ОГПУ, отвечал за литературное направление. Вел ряд «литературных» дел, включая дела Мандельштама, Клюева, Эрдмана, Масса и группы «Памир».
4 июня 1938 года приговорен ОСО НКВД к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. 4 июня 1940 года скончался в лагере. 27 июня 1957 года Военный трибунал Московского военного округа определение в отношении Шиварова отменил «за отсутствием состава преступления».
Тайная жизнь Христофорыча
— Моя бабушка была врачом-окулистом, кандидатом медицинских наук, — говорит внучка цензора Екатерина Шиварова, в прошлом научный сотрудник Государственного центрального музея современной истории России, ныне работающая в редакции «МК». — Ее образ в моей памяти — светлый, добрый и чистый. Дедушку я не застала, но всегда знала, что бабушка его любила. А еще у нас в семье была тайна, связанная с отцом. Николай Христофорович написал письмо сыну и просил, чтобы послание отдали ему, когда тот вырастет. Там было что-то важное, что-то он объяснял. Но письмо это так и не дошло до адресата.
Екатерина по-доброму отзывается о бабушке (кстати, родной племяннице генерал-губернатора Забайкальского края Ивана Холщевникова) и не верит, что та могла полюбить плохого человека. Все это не очень вяжется с образом сурового следователя НКВД, который вел дело Осипа Мандельштама и других писателей в начале 30-х годов. C другой стороны, мало ли воспитанных и образованных людей участвовало в репрессиях? И кто сказал, что они были плохими мужьями и отцами? К тому же стоит сделать важную оговорку — Шиваров вел дела писателей до начала массовых репрессий. Никто из его «подопечных» вроде как не получил большой срок и не был расстрелян. Времена были тогда еще, можно сказать, «вегетарианские»…
В Интернете есть только одна фотография Николая Шиварова. На ней он строгий, но при этом смотрит как будто печально-отчаянно. Екатерина Владимировна показывает сохранившиеся снимки из семейного архива. Их немного, но Шиваров тут совсем другой, улыбающийся.
Вообще вот как его описывают. Красавец, почти двухметрового роста, высокий лоб, ямочка на подбородке, шикарная шевелюра. Про Шиварова говорили, что он был еще и невероятно сильный физически — орехи пальцами щелкал.
Из воспоминаний литератора Галины Катанян:
«В то время как я знала Шиварова, он пользовался огромным успехом у женщин, что не мешало ему нежно любить жену и быть прекрасным семьянином. Я для него была женой товарища, то есть неприкосновенна, но была поверенной его любовных тайн и дружила с его женой Люси, очень хорошенькой блондинкой, великолепным окулистом. Сына Владика Николай очень любил».
Забегая вперед, скажу, что Галине Катанян Шиваров написал последнее в своей жизни письмо. И ей перепоручил заботу о жене и сыне.
Секретное поручение Ягоды
Вообще говоря, Шиваров был вхож в дома ко многим писателям и литераторам. Он дружил с руководителем Союза писателей СССР, автором «Молодой гвардии» Александром Фадеевым. И снова забегая вперед, скажу, что Фадеев отрекся от него после ареста.
— Моя бабушка рассказывала, что дома у нас были известные писатели, — говорит Екатерина Шиварова. — Совсем маленького папу держал на руках Владимир Маяковский. По ее словам, дедушка сам был по профессии журналист. Много читал, играл на скрипке. Был творческой личностью. Почему он стал работать в НКВД, неизвестно.
Кто и как поручил Шиварову дела литераторов — до сих пор доподлинно неизвестно. Но Шиваров работал в НКВД в то время, как им руководил Генрих Ягода. Именно он подписал ордер на арест Мандельштама в 1934 году. А молодому следователю Шиварову было поручено допросить поэта.
ИЗ ДОСЬЕ «МК»:
Мандельштам в 1933 году написал знаменитое стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны», посвященное Сталину. Поэт прочитал ее в узком кругу знакомых литераторов. Пастернак раскритиковал эпиграмму («то, что вы мне прочитали, не имеет отношения к литературе и поэзии»), назвал ее «актом самоубийства». Он просил Мандельштама никому больше не читать эти стихи. Когда поэта арестовали, именно Пастернак за него вступился. И именно ему позвонил Сталин, узнав об аресте Мандельштама.
Осип Мандельштам признал факт написания «эпиграммы на Сталина» и продиктовал ее Шиварову. Тот квалифицировал стихи как «антисоветский пасквиль».
Из протокола допроса:
Шиваров: Признаете ли вы себя виновным в сочинении произведений контрреволюционного содержания?
Мандельштам: Да, я признаю себя виновным в том, что я являюсь автором контрреволюционного пасквиля против вождя коммунистической партии и советской страны. Я прошу разрешить мне отдельно написать этот пасквиль и дать его как приложение к настоящему протоколу допроса.
Шиваров: Выражает ли ваш контрреволюционный пасквиль «Мы живем…» только ваше, Мандельштама, восприятие и отношение, или он выражает восприятие и отношение определенной какой-либо социальной группы?
Мандельштам: Написанный мною пасквиль «Мы живем…» — документ не личного восприятия и отношения, а документ восприятия и отношения определенной социальной группы, а именно части старой интеллигенции, считающей себя носительницей и передатчицей в наше время ценностей прежних культур. В политическом отношении эта группа извлекла из опыта различных оппозиционных движений в прошлом привычку к искажающим современную действительность историческим аналогиям.
Об этих допросах стало известно после публикации книги жены Осипа Мандельштама.
В своих воспоминаниях режиссер Василий Катанян, сын Галины Катанян, писал: «И вот в 1960 году мы с мамой (еще тайно) прочли отпечатанный на папиросной бумаге первый том Н.Я.Мандельштам [жена Осипа Мандельштама] с главою «Христофорыч». Я помню, как вскрикнула мама… Прочитав эти несколько страниц, она была потрясена. Я тоже пришел в большое смятение, ибо помнил этого человека у нас в доме, знал дальнейшую его судьбу. «Боже мой, с кем мы дружили! Кто ходил к нам…» — сказала мама. Она написала «Иных уж нет» (книга воспоминаний, где о Шиварове автор отзывается крайне положительно. — Прим. авт.) ПРЕЖДЕ, чем прочла правду у Н.Я.Мандельштам. Этим я объясняю ту симпатию, с которой она рассказывает о Шиварове, то есть рассказывает так, как она к нему относилась. Если бы она писала ПОСЛЕ прочтения, она не смогла бы так же рассказать о нем. Но даже после всего, что она узнала, она не стала редактировать главу. «Я не бесстрастный историк, это как бы мои дневниковые записи. Я хочу сохранить свои ощущения тех лет и впечатления от тех людей. Что было — то было».
А дело Мандельштама в 1934 году закончилось, можно сказать, благополучно. Когда Сталин узнал про арест поэта из письма Бухарина, позвонил Пастернаку, спросил, действительно ли Мандельштам «мастер»? Пастернак подтвердил. И Сталин написал знаменитую рецензию: «Кто дал им право арестовывать Мандельштама? Безобразие». Историки считают, что эпиграммы на себя Сталин не читал. Просто был возмущен тем, что арест с ним не согласовали. А Мандельштама в итоге сослали в ссылку, где он в знак благодарности написал уже совсем другие стихи. Возвеличивающие Сталина.
Донос, обыск, арест
Напомню, что Сталин писателей по-своему любил, покровительствовал им. Известны факты, когда он лично писал им ответы на обращения (чего стоит только его переписка с Демьяном Бедным!), принимал, решал их бытовые и насущные проблемы. Были случаи, когда он их спасал от слишком рьяных чекистов — кстати, история с Мандельштамом, а потом и Львом Гумилевым и Николаем Пуниным (после их ареста Анна Ахматова написала челобитную вождю, и он их отпустил) это подтверждает. Он демонстрировал лояльность к заблуждающимся деятелям культуры.
Но вернемся к Шиварову.
Друзья из творческих кругов знали, что он работает в НКВД, но про конкретные дела, которые он вел, были не в курсе (отсюда удивление по поводу допросов Мандельштама у Галины Катанян). К тому же похоже, что во второй половине 30-х он ими и вовсе не занимался. Снова забегая вперед, скажу, что одно из вмененных ему преступлений — цитирую: «в течение нескольких лет не поставил вопроса об аресте ни одного писателя при наличии серьезных оперативных данных об их антисоветской деятельности».
Как бы то ни было, на глазах друзей-литераторов разворачивалась трагедия вокруг самого Шиварова.
Вот как описывает в воспоминаниях происходившее с ним накануне ареста Галина Катанян:
«После убийства Кирова Шиваров начал говорить, что хочет уйти с работы и заняться журналистикой. Мы удивлялись — почему, зачем? Он, конечно, знал, почему и зачем, это МЫ не знали. Лишь в 1937 году ему это удалось.
В 1938 году, утром, когда я еще лежу в постели, он входит ко мне в комнату в пальто и в шапке. Визит его для меня полная неожиданность, так как незадолго до этого он был переведен на работу в Свердловск, в газету.
— Что случилось, Николай?
Он вертит шапку в руках.
— Одна добрая душа сообщила мне, что видела ордер на мой арест. Пусть это сделают здесь, чтобы Люси не нужно было таскаться в Свердловск с передачами, мрачно отвечает он».
Он взял с нее слово, что она заберет к себе сына, если арестуют Люси, и что обратится за помощью к Фадееву, чтобы мальчик не попал в приют для детей репрессированных, поскольку надеется на его дружбу.
«Его арестовали через четыре дня. Люси оставили в покое. Когда я пришла к Фадееву и сказала о случившемся, он ответил:
— Арестован — значит, есть за что. Даром, без вины у нас не сажают.
Лицо его делается жестким. Губы сжимаются в узкий кружок. Ледяные светлые глаза смотрят на меня в упор. Он перегибается ко мне через стол и очень отчетливо говорит:
— Не советую тебе вспоминать об этом».
Друзья недоумевали — в чем вина Христофорыча? А когда узнали о том, что он якобы был шпионом, не поверили. В ту пору шли массовые репрессии, под каток попадали сами сотрудники НКВД.
Кто сдал «главного цензора»
До сегодняшнего дня никто — говорю со всей ответственностью — не видел дела Шиварова. Оно рассекречено, хранится в Центральном архиве ФСБ в Москве. Закон позволяет потомкам репрессированных изучить их дела. Этим мы и воспользовались.
Итак, дело 287155 по обвинению Шиварова Николая Христофоровича.
Дело начинается с… доноса. Причем бывшей жены. Точнее, первая страница дела — это справка следующего содержания: «По показаниям гр-ки Гайкуни, б. жены Шиварова, он находился в тесной связи с разоблаченным шпионом б. сотрудником ОО ГУГБ Уманским… Всеми имеющимися материалами Шиваров характеризуется как авантюрист, пробравшийся на территорию СССР с разведывательными целями. Прошу вашей санкции на арест».
Дата этой справки — 30 ноября 1937 года.
Софья Гайкуни — врач-хирург в клинике 2-го Московского университета. Больше в материалах дела она почти не упоминается. Возможно, чекистам нужен был какой-то повод для возбуждения производства по Шиварову, и женщину использовали для этого. А может быть, это именно она привлекла к нему внимание репрессивной машины, которой в ту пору было все равно кого «перемалывать». Кстати, судя по документам, Шиваров не был женат в Болгарии и не имел детей до приезда в СССР (как ошибочно утверждается в некоторых источниках в Интернете).
В деле есть и другая справка, того же следователя НКВД, датированная почти тремя месяцами ранее — 19 августа 1937 года. То есть Шиварова стали разрабатывать задолго до ареста. В той справке сообщается, что Шиваров мог быть ранее связан с белогвардейцами и что после прихода в НКВД т. Ежова якобы выяснял возможность отправления его в Испанию по линии Коминтерна (читай — пытался сбежать).
Обвинения, прямо скажем, довольно пространные и ничем не подкрепленные. Но все это происходило в период, когда руководители Шиварова уже были арестованы. Дошла очередь до него. И маховик запустился.
Передо мной ордер на арест и обыск квартиры, где проживал Шиваров. Указан адрес: улица Арбат, дом 43, кв. 2.
Обыск был проведен 25 декабря 1937 года. Присутствовал на нем только один гражданский — это был дворник.
Изъяли: паспорт, партбилет, пистолет, фотокарточки (59 штук), письма, брошюра Бухарина (5 штук), облигации на сумму 5505 рублей, газеты и журналы на русском и болгарском языках.
В этот же день Шиварова арестовали.
В анкете арестованного в графе «состав семьи» указано: «Жена — врач, зав. лабораторией глазной клиники в 1-м мединституте, сын — 8 лет, учащийся».
Следствие началось.
«Зарабатывал на пропитание игрой на скрипке»
Первым делом запросили сведения о его прибытии в СССР и аресте за незаконное пересечение границы в далеком 1920 году. Тогда были арестованы и брошены в тюрьму четыре человека, которые нелегально направлялись в СССР. Среди них был в ту пору 23-летний гражданин Болгарии Шиваров. Всем вменили шпионаж. Допросили. Протоколы допроса Шиварова сохранились, они прилагались к заключению «АзерЧК». А вот оно само:
«Гр-н Шиваров из Болгарии, студент, зарабатывающий себе пропитание музыкой, хорошо играет на скрипке. Желая ближе познакомиться с жителями советской России и желая продолжать образование, т.к. слышал, что советская власть заботится о студентах, выехал из Болгарии в Россию через Константинополь, Батум, Тифлис и на ст. Акстафа был задержан».
Про остальных задержанных сказано, что познакомились в дороге и раньше никакой связи между собой не имели.
«На основании допросов видно, что эти граждане приехали в Россию не с контрреволюционными целями, а с целью пожить в свободной стране». В заключение сказано, что делать с задержанными после освобождения. «Гр-на Шиварова, как скрипача и хорошо знакомого со сценическим искусством, направить в распоряжение Рабиса».
Рабис — это Всесоюзный профессиональный союз работников искусств. Остальные задержанные тогда тоже получили направление по специальности — к примеру, зубной врач попал в распоряжение Наркомздрава.
То есть, по сути, этот документ доказывал: да, Шиварова задержали в 1920 году за незаконное пересечение границы, подозревали в шпионаже, содержали в тюрьме, но провели следствие и установили его невиновность.
Причем практически сразу после этого он попал на работу в органы НКВД.
Биографическая справка из личного дела, выданная УФСБ по Свердловской области:
1915–1917 — учитель. Клисура, Болгария.
1918–1920 — студент университета. София.
С января по июль 1920 — скрипач оркестра Баку.
С ноября 1920 по ноябрь 1922 — сотрудник экспедиции Крымцентропечать.
С января 1924 по ноябрь 1924 — зав. Крымского главлита.
4 года — с 1920 по 1924 — студент Симферопольского университета.
Проходил службы в органах ОГПУ-НКВД с 15 декабря 1924 по 21 октября 1937.
Награды — пистолет «Коровин» (1931), боевое оружие в связи с 15-летием органов ВЧК-ОГПУ (1932).
Следствие стало выяснять, как часто общался Шиваров с родителями, живущими за рубежом. Оказалось, связь была только письменная и редкая — один раз в год.
В общем, как-то маловато для обвинений действующего сотрудника НКВД в шпионаже. Даже в эпоху репрессий нужны были хоть какие-то основания. Следствию помогли «признания» Шиварова, которые он давал под пытками (о чем сообщил потом).
Признания «шпиона» Шиварова
Шиварова после ареста привезли на Лубянку (по иронии судьбы, в этом здании у него когда-то был кабинет), а потом бросили в Бутырскую тюрьму… В квитанции, выданной в отделе по приему арестованных, указано: при себе имел зеленоватый шарф, чемоданчик, зубную пасту…
31 декабря 1937 года из тюрьмы Шиваров написал заявление на имя комиссара внутренних дел СССР тов. Ежова.
«Заявляю, что я, быв. сотрудник НКВД Шиваров, являлся участником контрреволюционной организации, действовавшей в органах НКВД, в которую был вовлечен в 1935 году пом. нач. СПО ГУГБ Горбом М. Названная организация, возглавлявшаяся Ягодой, являлась отрядом контрреволюционной организации правых и своей практической контрреволюционной работой активно содействовала правым в подготовке свержения советской власти с целью последующей реставрации капитализма.
В арсенале средств борьбы этой организации против ВКП(б) был и террор против И.В.Сталина, Ворошилова, Кагановича, Молотова, Ежова и др. руководителей сов. власти. Важнейшей задачей контрреволюционной организации, действовавшей в органах НКВД, было парализовать оперативную работу советской разведки в деле борьбы с контрреволюцией. На меня, как на участника этой организации, было возложено парализовать борьбу с контрреволюцией в той отрасли, которой я ведал — области литературы».
В этом заявлении Шиваров называет имена тех сотрудников НКВД, с кем был связан в этой своей «подрывной» работе.
В следующий раз допрос был уже через два дня. И все это, напомню, в новогодние праздники…
Показания Шиварова от 2 января 1938 года стоит привести более подробно. Они даны под пытками, и он от них потом откажется. И тем не менее благодаря им можно представить деятельность НКВД в «литературном направлении».
Связь с германской разведкой
ИЗ ДОСЬЕ «МК»:
Георгий Молчанов — начальник секретно-политического отдела ОГПУ-НКВД СССР. Расстрелян в 1937 году в возрасте 40 лет. Реабилитирован посмертно.
Михаил Горб — настоящее имя Моисей Ройзман. Один из руководителей иностранного отдела ОГПУ. Расстрелян в 1937 году в особом порядке в возрасте 43 лет. Не реабилитирован.
Генрих Ягода — нарком внутренних дел СССР, первый в истории «генеральный комиссар государственной безопасности». Расстрелян в 1937 году в возрасте 46 лет. Признан не подлежащим реабилитации.
Итак, Шиваров в показаниях рассказывает про беседу с Горбом, которому он посетовал на плохое отношение Молчанова.
А Горб на это якобы ему пояснил:
«Как нач. отдела он (Молчанов) должен требовать от тебя активной ликвидации контрреволюционных групп среди литераторов. Но его личное мнение расходится с этим требованием, т.к. сам он смотрит на эти вещи иначе, он против активных мер в отношении враждебных элементов среди литераторов, и он уверен в том, что ты лично тоже неохотно идешь на принятие активных мер в борьбе с контрреволюционными литераторами. Как-то раз я тебе сказал, что тебе трудно работать среди литераторов потому, что ты лично слишком сросся с их средой. Молчанов это понимает, и это вполне его устраивает, поэтому он будет тебя держать. Может быть, ты думаешь, что личные отношения с отдельными писателями не исключают общения со всей писательской средой и что они тебя не связывают в отношении этой среды, но ты ошибаешься».
«Ранее Горб поставил вопрос так: политика Ягоды и Молчанова в отношении литераторов и вообще интеллигенции — только частный случай их общеполитической линии, которая не только расходится с политическим курсом ЦК, но и крайне враждебна этому курсу, — цитирую показания Шиварова. — Он сказал мне: последовательно было бы, чтобы ты, который на своем участке работы оправдал практически политику Ягоды и Молчанова, признал правильность этой политики во всем ее объеме. Сделай то, что сделал в свое время и я, что сделали и многие другие из тех, с кем ты связан по работе».
И дальше интересный момент:
«Должен сказать, что в силу объективных причин я не развернул особо значительную подрывную работу. Во-первых, в конце декабря 1935 г. я заболел скарлатиной и вернулся к работе только в середине марта 1936 г. После этого часто и подолгу болел и в июне ушел в отпуск, по возвращении оттуда обстановка в НКВД в связи с приходом Н.И.Ежова настолько изменилась, что малейшие попытки продолжать саботаж были бы разоблачены. В связи с этим я решил уйти из отдела на периферию, но Молчанов меня не пускал. Тогда Горб сказал мне, что он лично свяжется с представителями германской разведки, но что в связи с предстоящим его уходом из НКВД ввиду его болезни он бы хотел меня как (участника организации) работника НКВД связать с этим представителем разведки, а если почему-либо это окажется неудобным, то этот представитель сам лично свяжется со мной, сославшись на мой с Горбом разговор. Неизвестно по каким причинам, но ни Горб не связал меня с представителем разведки, ни этот представитель лично ко мне не явился. Пока Горб еще работал в органах, я два или три раза бывал у него специально, чтобы рассказывать ему о настроениях среди писателей по тем агентурным материалам, которыми я располагал. Горб говорил, что эти материалы интересуют германскую разведку и что именно поэтому он и требует от меня эту информацию.
Таким образом, мною через Горба была установлена шпионская связь с германской разведкой.
Дополнительно о своей подрывной работе в органах НКВД, как участник контрреволюционной организации, должен сказать, что, ведя следствия по делам троцкистов и правых, я умышленно тормозил ведение этих дел, всем своим отношением к следствию давал арестованным понять, что я не стремлюсь добиться от них признаний в их контрреволюционной деятельности. Конечно, говорить им об этом прямо я не решался, т.к. боялся, что кто-либо из арестованных мог бы разоблачить меня».
Попробую резюмировать. Шиварова арестовали уже после того, как были расстреляны его непосредственные начальники — Ягода, Горб и Молчанов. Его показания уже никак не могли повлиять на их судьбу. Его «убрали», вероятно, в рамках кампании по зачистке прежней команды руководства ЧК.
«Показания являются самооговором»
В деле есть показания и от 4 января. В них, по сути, повторяется все то, что Шиваров говорил раньше. Но появляются новые «факты»: якобы его завербовала болгарская охранка и он взял на себя обязательства в ее интересах [шпионить].
Суть этих признаний — Шиваров говорит, что покрывал антисоветских писателей. То есть он заявляет, что эти писатели, во-первых, были врагами, во-вторых, он сам, как часть вражеской группы, помогал им уходить от ответственности.
Вплоть до марта больше допросов не было. Шиварова оставили в покое. Судя по следующему допросу, следствие больше не интересовала его «контрреволюционная деятельность». Может быть, помогло чье-то заступничество?
Протокол допроса от 10 марта 1938 года.
Вопрос: Подтверждаете ли Вы ранее данные Вами показания от 31 декабря 1937 года и 2 и 4 января 1938 года?
Ответ: Нет, не подтверждаю. Данные мною показания от 31 декабря 1937 года и 2 и 4 января 1938 года являются самооговором. Я шпионской деятельностью не занимался и участником антисоветской правотроцкистской организации не состоял и не состою.
Записано с моих слов верно и мною прочитано, в чем и расписываюсь.
Ник. Шиваров.
Но отпускать Шиварова следствие все же не намерено. Потому следователь пытается найти хоть что-то, что ему можно вменить.
В конечном итоге Шиваров признал себя виновным только в том, что нелегально пересек границу СССР в 1920 году.
4 июня 1938 года особое совещание при народном комиссаре внутренних дел СССР постановило: Шиварова как социально опасного элемента заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 5 лет. Это можно было бы назвать великой удачей с учетом того, что стало с начальниками Шиварова.
«Социально опасный элемент»
Шиварова отправили отбывать наказание в лагерь, который располагался на станции Вандыш под Вологдой (Архангельская область).
Из лагеря Шиваров подал жалобу о пересмотре его дела. В ней он указал, что под влиянием физических методов воздействия был вынужден подписать ложные материалы следствия…
Ему отказали.
«Я, оперуполномоченный 3 отделения секретариата особого совещания НКВД СССР, сержант госбезопасности, рассмотрел архивно-следственное дело Шиварова в связи с поданной им жалобой о пересмотре… Полагаю жалобу оставить без удовлетворения».
Сержант пришел к такому выводу на основании четырех фактов.
Первое: Шиваров прибыл в СССР нелегально.
Второе: имел родственников за границей и поддерживал с ними письменную связь с 1924 по 1934 год.
Третье: допрошенная Гайкуни охарактеризовала его как сомнительного человека.
Четвертое: «арестованные — бывший начальник УНКВД по Саратовской области Стромин и бывший начальник УНКВД по Московской области Журбенко — характеризуют его как неустойчивого элемента».
Отказ утвердил лично нарком внутренних дел СССР, комиссар госбезопасности Меркулов.
Весной 1940 года Шиваров написал письмо близким, в котором просил достать лекарство.
А в июне 1940 года Галина Катанян получила письмо, текст которого потом опубликовала:
«Галюша, мой последний день на исходе. И я думаю о тех, кого помянул бы в своей последней молитве, если бы у меня был хоть какой-нибудь божишко.
Я думаю и о Вас — забывающей, почти забывшей меня.
И, как всегда, я обращаюсь к Вам с просьбой. И даже с несколькими.
Во-первых, приложенное письмо передать Люси.
Во-вторых, возможно, что через 3–4 недели Вам напишут, будут интересоваться моей судьбой. Расскажите или напишите — что, мол, известно очень немногое: учинил кражу со взломом, достал яд, и только. Остального-то и я не знаю. Кражу со взломом пришлось учинить, чтоб не подводить врача.
Хотя бы был гнусный, осенний какой-нибудь день, а то белая ночь. Из-за одной такой ночи стоило бы жить. Но не надо жалких слов и восклицаний, правда. Раз не дают жить, так не будем и существовать.
Если остался кто-либо поминающий меня добрым словом — прощальный привет.
Нежнейше обнимаю Вас, Николай
Вандыш
Письмо датировано 3 июня. Умер Шиваров 4-го числа, на следующий день, и ровно спустя два года после вынесения особого постановления в отношении него. Согласно акту о погребении тело умершего в стационаре Шиварова похоронено на кладбище поселка Волошка.
Поэты уцелели благодаря «палачу»
В 1954 году военная прокуратура провела проверку и установила, что Шиваров был осужден необоснованно. В 1955-м сын Шиварова подал заявление главному военному прокурору (оно в материалах). Цитирую: «По словам матери и знавших его друзей, мой отец был честным и преданным коммунистом, хорошим семьянином. Я обращаюсь к вам с ходатайством о пересмотре дела моего отца и его посмертной реабилитации».
Главный военный прокурор подал надзорный протест в военный трибунал Московского военного округа. 27 июня 1957 года состоялось заседание. Читаю определение трибунала: «Постановление особого совещания от 1938 года отменить, дело за отсутствием состава преступления прекратить». Интересно, на основании чего было принято это решение. Цитирую:
«Арестованные в 1937 году Горб, Молчанов и Уманский никаких показаний о преступной деятельности Шиварова не дали. Дело арестованного в 1937 году Ильюшенко, который якобы был связан с Шиваровым по антисоветской организации, в марте 1938 года было прекращено. Допрашиваемый в октябре 1956 года Ильюшенко охарактеризовал Шиварова положительно. Журбенко и Стромин от данных показаний в отношении Шиварова отказались. Никаких доказательств, свидетельствующих о принадлежности Шиварова к иностранным разведывательным организациям, проверкой не добыто…».
— Я проанализировала, был ли кто-либо из тех писателей и поэтов, чьи дела вел Христофорыч, расстрелян по результатам его расследования, — говорит Екатерина Шиварова. — Выяснилось, что таких случаев не было. Хронология событий говорит о том, что приговор о расстреле во всех этих случаях был вынесен и приведен в исполнение, когда Шиваров сам уже был репрессирован, находился в колонии и не мог повлиять на решение. И это касается в том числе Мандельштама. Я старалась быть объективной, но все равно у меня сложилось впечатление, что Шиваров скорее «отмазывал» своих «подопечных». Такое ощущение, что потери у русской литературы были бы несоизмеримо больше, если бы не ее «палач». Тот факт, что Шиваров покончил с собой, на мой взгляд, это подтверждает.
Желание потомков оправдать «цензора» естественно и понятно. Тем более что теперь появилась пища для раздумий. Но что кажется очевидным: никаким «главным цензором» он не был, от его решений ничего не зависело. Пытались ли руководители НКВД, которым он подчинялся, спасти каких-то литераторов? Вряд ли. Они так же, как потом их последователи, использовали Мандельштама в какой-то своей игре. В игре, где не оказалось победителей. Где каждый может быть назван «социально опасным элементом».
Источник: www.mk.ru
