Коллекционер жизни
Проверка поэзией
Допустим, прочел бы простодушный исполнитель чужой воли, неискушенный неофит, наймит-клеймитель Бориса Пастернака, заявивший: «Не читал, но скажу», прочитал бы он злополучный роман, за который писатель подвергся травле, — многое бы это изменило в его гражданской негодующей позиции? Сумел бы уразуметь, о чем речь в сложном, трудно постижимом даже профессиональными оценщиками произведении?
Не стоило мешать ему ознакомиться с запрещенной книгой, тем искреннее прозвучали бы гневные тирады: «Ответственно, с полным основанием говорю: «Бред, позор, ахинея, сумасшествие, в дурку создателя «Доктора Живаго», пусть этот псевдодоктор вылечит зазнайку от мании величия!». Получилось бы эффектнее, ярче, убедительнее!
Камертон Пушкина
Мандельштам определял меру интеллигентности степенью причастности к поэзии, сопряжением с ней. (Трактую вольно, ибо нет таких мер и степеней.) Мастер, вероятно, имел в виду не подверженность и приверженность сочинительству, подразумевал чувственное, физиологическое, вызывающее отклик в душе восприятие стихов.
Критерий эстетский и небесспорный: интеллигентность не исчерпывается поэтической составляющей, компонентов у этой человеческой природной данности множество, и все важны, достаточное количество людей могут быть признаны интеллигентными (согласно моей грубой градации, интеллигентность — это умение поставить себя на место другого, кем бы этот другой ни был и на какой интеллектуальной ступени ни находился) даже при полной или частичной поэтической глухоте и малой литературной образованности, времена не те, что позволяют безоглядно упиваться гармонией, обливаться слезами над вымыслом, хватает других поводов для слез, упиваться-накачиваться сподручнее более крепкими амброзиями. Однако признак причастности высокой искренности (а подлинная поэзия не бывает лжива), бесспорно, немаловажен и истолкован Мандельштамом невероятно точно: не притвориться созвучным камертону Пушкина, не сымитировать покаянности, если не сделался союзником Лермонтова, отторгаешь загнанную судьбой в петлю Цветаеву, не сопереживаешь Шаламову, не рвут сердце герои его «Колымских рассказов», тогда твоя постороннесть и чужедальность идеальному миру утешительства обнаружит изъян, личную неполноценность, просвидетельствует незрелость, неготовность примкнуть к вечному поиску воображаемой, но и въяве существующей справедливой доброты. Не откликнешься тому, чему не сокровенен, а напускная маска, маскирующая внутреннюю холодность, рано или поздно отшелушится, облетит опавшим фиговым листком.
Проверка поэзией очень показательна.
Траурные рамки
Не припомню фильмов последних лет, где звучат стихи.
Объяснимо: на повестке не лирический настрой, а коммерция. Негоже испытывать терпение зрителя и тратить дорогостоящую пленку на маловразумительные рифмы. В тренде — конкретное боевитое бодрячество супергероев и супергероинь, плоскостные плакатные характеристики — вне зависимости от жанра саги: детектив, бытовая драма, ремейковая комедия или примитивная лав-стори. Фильм, спектакль, прочие творческие затеи и потуги обречены на провал убийственным термином «проект». Казеннее не придумаешь! Деловой, рациональный подход априорно нивелирует, сводя к общему знаменателю и в сточную канаву, усилия создателей — талантливых и не очень, ярких и тусклых, но, как правило, неравнодушных…
Можно ли подойти с критерием «проект» к фильму «Доживем до понедельника»? Потрясающий сценарий Георгия Полонского, режиссерская филигранность Станислава Ростоцкого, тончайше воплощенная роль Вячеслава Тихонова, актуальная по сей день мысль о большой исторической лжи и о том, как эта ложь коверкает судьбы. Но глобальность социальной тематики — витринный, публицистически укрупненный план и пласт, он провис бы без подкрепляющей почвы. Диалоги учителя со старенькой мамой (ею невозможно не любоваться), спетое под аккомпанемент фортепиано стихотворение Николая Заболоцкого: «Где ж ты, иволга, леса волшебница?» (пророческое: «Как безумные мельницы машут войны крылами вокруг…», «Атомы в белом вихре сметают дома»), да и сочиненное наивным старшеклассником послание о журавлике и дураках, оставшихся в дураках, звучат символически, расширяют пространство киноповествования.
Не лишни и не инородны строки Арсения Тарковского (напротив, органичны и становятся смысловой и философской сердцевиной ленты) в фильме его сына.
Насквозь комедийные «Приключения Шурика» не обошлись в новелле «Наваждение» без стихотворения Ярослава Смелякова о хорошей девочке Лиде.
В «Иронии судьбы», помимо песенно воплощенных стихов Аронова, Цветаевой, Пастернака, закадровый голос воспроизводит «Балладу о прокуренном вагоне» Кочеткова, и строки о хрупкости и смертности человеческих чувства настроенчески говорят больше, чем визуальные предрождественские пейзажи заснеженных столиц.
Если ни поэзии, ни фортепиано, ни свободы и вольности полета метафорического воображения, а лишь рамки «проекта», получается функциональная зашоренность и не получаются шедевры. Это траурные рамки.
Кому мешал садик?
Поразительной изящности Новодевичий монастырь…
Почему не взорвали? Красовалась бы ровная пустынная площадка битого кирпича.
Не дошли руки? Слишком много других архитектурных объектов и реликтов религиозного культа, предназначенных уничтожению, толпились на очереди?
Гигантская работа опустошения, обуродливания, обезбоживания сопровождалась столь же интенсивной воинственной оболванивающей пропагандой.
Культурный код нации складывается веками, прирастает по крупинке, а убывает мгновенно. Попробуйте, скажем, во Флоренции снести самый неказистый домишко. Никому в голову не взбредет посягать: достояние народа, преступно вычитать, а не преумножать. Мало-мальская подробность — веха истории, запечатленная в созидании. Недопустимы неуважение к предкам, традициям, разрушение культуры, облика города и страны. Вандалов судят, наказывают показательно. У нас крушат, изводят, подтачивают планомерно и осознанно. Безостановочно. Расчетливо. Под разными предлогами. Разговоры о скрепах, величии минувшего и его святой значимости — ширма, и используются как раз против тех, кто осмеливается отстаивать неприкосновенность драгоценного наследия. Проглядывает нечто фаталистически непоправимое и непобедимое — подспудная и явная нацеленность, запрограммированность на вытаптывание — психология временщиков и враждебного безразличия — генетический зуд в крови.
Красовался старый тополь возле метро «Смоленская», стоял средь асфальтированной дорожки, неудобств не причинял, светлело на душе: живая крона средь каменных чертогов. Спилили.
В Гагаринском переулке впихнули в уплотненное пространство новодельный бетонный офис и ради этого пожертвовали липами и ясенями, рубили под предлогом, что именно на деляночке, где они росли, нужно водрузить мусорный контейнер. Другого пятачка для помойки не нашлось.
Дерево — поэма, слышная в шелесте листьев, читаемая в раскинутых ветвях, князь Андрей (он нам не указ и не пример) мысленно сопрягает свою судьбу с вековечным дубом, Пушкин сопоставляет человеческую планиду с юдолью пережившего «век отцов» лесного патриарха! Чехов с болью повествует о вырубленном вишневом саде и переживаниях доктора Астрова за изводимые леса. В советские времена за «Русский лес» вступался Леонид Леонов. Против нещадных порубок выступал Олег Волков. Объявляли рейды борьбы с короедом. Ныне двуногие короеды гектарами выгрызают и выжигают тайгу, а в городах, где каждый росточек должен находиться под пристальнейшей защитой, штампуют убедительные (как вышеприведенный мусорный) предлоги для умертвления.
Недавний июньский пример: в тихом Пречистенском переулке рядом с Арбатом, в крохотном дворике, где (сколько помню себя) зеленел уютный садик: клумба и несколько каштанов и вязов — по постановлению неясного происхождения комиссии (обставлено с надлежащей важностью) спилили эти редкие для Москвы деревья. Зачем? Почему? Скамеек в этом оазисе нет, никому угрозы в случае падения дерева не возникало (если таков мотив присланных кем-то исполнителей, плохо говоривших по-русски (что удобно: на вопросы пытавшихся отстоять парадиз старожилов гастарбайтеры не ответили). Если бы прочитали (смогли прочитать и уразуметь) цветаевское: «За этот ад,/За этот бред,/Пошли мне сад/На старость лет», не изуродовали бы заповедный уголок столицы.
Нужно ли внимать и доверять проповедующим одно, а вершащим прямо противоположное учителям и поводырям? Вишневые сады и леса сами за свое существование бороться не могут. И убежать им некуда. Если так продолжится, нечем станет дышать. Нечем любоваться и вдохновляться.
Много десятилетий полнился уникальными, незабываемыми событиями Центральный дом литераторов. И вот — мертвенная тишина, пустые залы. Кому помешали творческие встречи, поэтические вечера, диспуты, дискуссии? Не вернешь, не восстановишь, не воскресишь.
Уничтожительская ментальность никуда не девается, не исчезает. Ничто не дорого — ни сегодняшний день, ни завтрашний, ни прошлое, ни настоящее. «Мы, оглядываясь, видим лишь руины…»
Тот, кто не слышит поэзии, глух и к повсеместным жизненным трагедиям. Ему не различить предупредительных предостережений, звучащих в зарифмованных (чтобы четче впечататься в сознание) строках.
Пустоши, в лучшем случае заросшие бурьяном, — к этому стремимся?
Источник: www.mk.ru
