Причиной разрыва Бродского и Бобышева стала художница Марина Басманова
28 января 1996 года не стало Иосифа Бродского. Последнего русского поэта, получившего Нобелевскую премию по литературе. И, кажется, в свете последних веяний новых уже и не будет.
Его стихи по-прежнему понимают не все — но, как ни странно, это им не мешает. «Если суждено в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря…» — строка, которая за последние десятилетия не потеряла своей актуальности.
Когда-то мне довелось услышать историю легендарного романа Бродского с художницей Мариной Басмановой от его бывшего друга — и тоже ученика Анны Ахматовой — поэта Дмитрия Бобышева. Знакомство с ним — это, пожалуй, отдельное чудо.
В юбилейную дату почему-то захотелось снова вспомнить о них — о Басмановой, Бродском, Бобышеве… Как о последнем живом узле того великого поэтического и человеческого братства. Увы, свидетелей эпохи, когда поэты были больше, чем поэтами, почти не осталось.
тестовый баннер под заглавное изображение
Я летела в Америку, в штат Иллинойс, с пересадкой на два часа в Чикаго — освещать первые выборы Барака Обамы.
«Передашь эту книгу Дмитрию Васильевичу Бобышеву, помнишь, тому, из знаменитой четверки ахматовских учеников? Евгений Рейн, Анатолий Найман, Иосиф Бродский… Их еще называли ахматовскими сиротами», — сказал мне перед отъездом ныне покойный Валера Дударев, тогда главный редактор легендарного журнала «Юность». Книга называлась «Я здесь». Чуть ниже, в скобках, странное дополнение — «человекотекст».
Глянцево-серая обложка. Фамилия автора, Дмитрий Бобышев, ни о чем мне не говорила.
— В 60-е не нашлось бы в Ленинграде интеллектуала, кто не ведал бы про дружбу и вражду Бродского и Бобышева, — ввел в курс дела тот же Дударев. — Ахматова ценила обоих. Но в итоге в истории литературы классиком остался Бродский. Он сделал все, чтобы о другом, о сопернике, забыли. Те, кто общался с Бродским, должны были порвать с Бобышевым. Вычеркнуть его из литературы и человеческой памяти. А ведь это самое страшное, когда гонения на тебя устраивают свои же, либералы… С этим не сравнится даже, когда гнобят враги. Сам Бродский Бобышева до смерти ненавидел.
— Шерше ля фам? — спросила я.
— Женщина, — кивнул Дударев.
Художница Марина Басманова. «Холодной водой» называла ее Анна Ахматова. «Я увидел в рисунках Марины заготовки для большого шедевра, которого, увы, так никогда и не последовало», — мемуары Дмитрия Бобышева я открыла в 12-часовом перелете через Атлантику, чтобы скоротать время, и… не смогла оторваться.
«Иосиф с Мариной появлялись везде вместе. Иосиф на языке зверюшек стремился показать их близость, Марина, наоборот, свою независимость. Он уже посвятил ей несколько значительных стихотворений. Она же заходила ко мне — ни перед кем не отчитываясь. Разговоры с Мариной были мне интересны».
From — HYPERLINK «mailto:bobyshev@…
To — HYPERLINK «mailto:ekaterina__@mail.ru»
«Доброе утро, Катя! С прибытием в Новый Свет. Мы с моей женой Галиной Романовной будем рады гостье из Москвы, если она доберется до наших мест. Живем мы на Среднем Западе, в университетском сдвоенном городке Урбана-Шампейн. Надеюсь, вы легко перенесете сдвиг во времени. Обычно в эту сторону джет-лег переносится гораздо легче».
Урбана-Шампейн лежит вокруг университета. Его еще называют Городом больших деревьев. В Америке любят давать прозвища городам. Тот же Чикаго, например, Город сквозняков.
А в общем обычный университетский сити, чей смысл существования вертится вокруг 37 тысяч студентов и 10 тысяч преподавателей.
Одного из профессоров зовут Dmitry V. Bobyshev.
«Одни говорят, что я «уязвлен завистью» к Бродскому. Как будто счастливый любовник может завидовать неудачливому или живой человек — тому, кто истлел. Завидовать его стихам? Можно не разделять моего мнения, но мои собственные мне нравятся гораздо больше…».
От университетского городка Урбана-Шампейн до Чикаго два часа пути, которых у меня не было.
Как хорошо, что существует Интернет. Что может быть сегодня проще, чем виртуальная встреча с учеником Ахматовой? «Здравствуйте, Катя! Это Дмитрий Васильевич Бобышев, ваш среднезападный корреспондент».
Закат пиковой дамы
Они были вполне сформировавшейся литературной группой вокруг Ахматовой.
Питомцы ее царскосельской музы. Дерзновенные и амбициозные. В двадцать пять трудно не считать себя гением.
Но в СССР любой гений должен был иметь трудовую книжку. «…Иосиф с самого начала оставался свободным поэтом. Он один в нашем кругу. Его поддерживали родители, и блинчики с творогом и упреками всегда ждали его на столе. Иосиф говорил, что в его стихах есть метафизика, в моих — совесть. На что Ахматова ему ответила: «В стихах Дмитрия Васильевича есть нечто большее — это поэзия».
— Вы часто встречались с Анной Андреевной?
— Я бывал у Ахматовой значительно реже, чем мог бы, чем хотел, — и, вероятно, чем она этого хотела. Я не мог явиться к ней просто так, а явившись, обсуждать пустяки… Можно было написать ей письмо, но до смешного малая причина удерживала меня: как правильно — «Я скучаю по Вам» или «скучаю по Вас».
— Как вы познакомились?
— Случай, по которому мы пригодились, был переезд, мы были призваны Ахматовой в помощь для упаковки книг. Каждая книга, снимаемая с полок, сопровождалась комментариями. Таким образом наша работа переросла в разговор о литературе. Ахматова не удивилась, что мы пишем. Объявила, что стихи состоялись, но надо писать короче. «А Блок считал, что идеальный объем стихотворения от 24 до 28 строчек», — выпалил я. «Блок… Хотите я расскажу вам, как у меня не было романа с Блоком?
Я был в восхищении от ее рассказов, от того, как живо представлялась мне игра взглядов, слов и дыхания знаменитостей. Гумилев, Мандельштам, Модильяни… И даже в 70 лет, когда ее узнали мы, Ахматова была прекрасна.
Ни Ахматова в роли «старика Державина», ни мы в роли коллективного Пушкина не подходили б идеально друг другу.
Но я думаю, что как мы — в ней, так и она нуждалась в нас».
— Вы были рядом в ее последний год?
— Даже во время официального бесславия ее никогда не оставляла слава читательская. В конце пришла слава международная. Премия, поездка в Италию, звание почетного доктора Оксфорда, выдвижение на Нобелевскую… Вот уж кому обязаны были дать премию, так это ей. Мой возраст тогда приближался к тридцати. Порывы чего-то достичь сменялись толчками отчаяния. В одной из моих тетрадок, на пустом развороте, пометка: «5 марта умерла Ахматова. Остались мы одни». Позвонил Найман: «Сегодня — отпевание в нижней церкви Никольского собора. Завтра — гражданская панихида в Доме писателя». Новопреставленная Анна…
— Наверное, туда пускали не всех?
— В Доме писателя — унижение перед закрытой дверью. «Только для членов Союза». Когда внесли гроб, я ринулся к нему. Привычно встал рядом с Женей Рейном, засверкали фотовспышки, и он вдруг просунул плечо вперед, отодвинул меня за спину. Этот снимок перепечатывали потом бесконечное число раз. Бродский, Арсений Тарковский, Рейн и мой лоб из-за их плеч. В некоторых особо дотошных изданиях ко лбу приклеивали стрелку — «Д.В.Бобышев».
— Это был последний раз, когда ваша четверка собралась вместе?
— Со смертью Ахматовой мы развалились на четыре отдельно бьющихся честолюбия. Однажды после работы я задержался у зубного врача. Вернувшись, услышал от тещи, матери своей первой жены. «К вам заходил уж не знаю кто — ваш друг? Приятель?» В пишущую машинку был вставлен лист. Деметр! Пока ты ковырялся в своих вонючих зубах, я написал гениальные стихи. Ни страны, ни погоста/ Не хочу выбирать./ На Васильевский остров я приду умирать…» И подпись от руки: И.Бродский. Это была паршивая шутка. Я скомкал листок и бросил его в корзину…
«От обид никуда не денешься, люди могут срывать на тебе зло или из зависти, или по навету. А самые строгие моралисты, Катя, это неверные жены и продажные литераторы».
Визит червонной дамы
«Я думаю, что всем было удобно меня воспринимать как негативного персонажа, антигероя, который прославился лишь тем, что увел невесту у Иосифа Бродского. Но я никогда не считал себя соперником. Наши встречи с его невестой, как считал он сам, Мариной Басмановой, были вполне непорочны. Мы бывали на выставках и на концертах, порой рисовали. Наши общения не замутнялись никакими ухаживаниями…
Она подсунула мне книгу, Райнер Мария Рильке: «там многое про тебя». Вручила подарок, да еще такой драгоценный, французские поэты в переводе. Карманный формат, твердая обложка, под ней надпись таинственными значками. Ее детский шифр, который придумала для секретов от взрослых. Я расшифровал: «Моему любимому поэту». Приближался год 1964-й. Марина захотела встретить его со мной. Я согласился, объяснил, где меня найти, и уехал на дачу. С ее появлением время затикало по-другому. Мы вышли в темноту, освещенные окна остались позади, с залива пахнуло влагой, мы шагнули на тонкий лед… и я поцеловал ее, затем сказал: «Но как же Иосиф? Ты понимаешь, что весь свет может против нас ополчиться?».
— Да, как же Иосиф?
— Это был взрослый выбор двух взрослых людей. Марина призналась мне, что не считает себя его невестой. Толпе его почитателей можно было сказать: не ваше дело. Я сделал ход, опережающий слухи, — пошел к Бродскому сам. «Ты с ней спал?» — «Какая разница? Теперь мы вместе». — «Уходи!» Для него я стал существовать только как предмет, препятствующий встречаться с Мариной.
— На Бродского уже начались гонения — уголовное преследование за тунеядство, он стал символом поэтического диссидентства… А вы — предавшим его другом.
— Да, они объявили имя конкретного носителя мирового зла, и это было мое имя. Толпа способна безнаказанно мстить за спиной, гадить, чернить и плевать… Все меньше раздавалось у меня телефонных звонков, к облегчению домочадцев. Появилось много экзекуторов, желающих привести в исполнение приговор. Заочно меня приговорил и друг Женя Рейн, написавший поэму, где я был одним из действующих лиц. Возлюбленная Поэта уходит даже не к Бездарю, к какому-то хлыщу с улицы, который носит хорошую английскую обувь. Одно время я донашивал английские туфли, и надо же, как автор их завистливо отметил. В альманахе «Молодой Ленинград» готовился рассказ Андрея Битова с главным персонажем по фамилии… Бобышев. Здесь возможно совпадение, если бы ранее не было дарственной надписи на битовской книге «Большой шар». «Дорогому Диме Бобышеву — за его стихи. Дружески — Андрей Битов».
Зазвучали радиоголоса, зашелестели самиздатовские каналы. Шел громкий судебный процесс — пока он откладывался, пока назначалась психиатрическая экспертиза — как же так, советский человек и не желает работать руками… Колыхалась слава: «Бродский в тюрьме — а лучший друг, знаете ли, в это время любимую увел».
Женой декабриста ходила Марина к Бродскому на свидания. Сам Иосиф лучшим мгновением в своей жизни считал ту минуту, когда его вели по двору больницы и вдалеке он разглядел ее силуэт.
Считала ли она себя виноватой? Не решалась выбрать между двумя? Не могла противостоять большинству? Не сумела сладить с собой?
Бродского сослали на поселение, на Русский Север. Марина поехала вослед, Дмитрий — за ней…
Она и без меня готова была уже вернуться в Ленинград. Иосиф в ватнике провожал. «Марина — я за тобой!» — кричу ей. «Нет! — кричит Иосиф. — С ним ты никуда не поедешь». Взгляд его на топор, лежащий возле. Мой — тоже. Мы сжали кулаки, заходили индюками один против другого. Она что-то шепнула Иосифу, он отстал, и мы лесом пошли к станции. Совершенно непредсказуемо подъехала попутка. Иосиф нас не догонял. На вокзале я купил спирту, зашелся кашлем, слезами, в общем, истерикой. Что делать дальше?
Марина была беременна.
«Здравствуйте, Катя! Вы спрашивали, можно ли писать стихи по заказу? В этом и состоит негативная сторона профессионализма. Автор искусственно вызывает в себе эмоции, имитирует искренность и бряцает то, что нужно. Возможен и внутренний заказ, как, например, ежегодные рождественские стихи у Бродского. Но действительно ли они написаны к Рождеству? Когда я вспоминал дни былые, я вспомнил день, когда Марина родила их сына. Это было 8 октября. И я все понял. Отсчитайте 9 месяцев назад. Вот вам, увы, ключ к тому дню, который в действительности прославляет благочестивый автор. Но будем считать, что это так, к разговору.
Университетская почта сегодня барахлит, ничего, допишу в следующем письме».
— Это правда, что стихи, которые стали поводом к преследованию Иосифа Бродского, на самом деле… ваши?
— Они оказались напечатаны в пресловутом фельетоне «Окололитературный трутень» в «Вечерке». Для шельмования Бродского использовали отрывки из рукописей, которые принадлежали мне: «Солидарность», «Нонне Сухановой».
Все очень просто. Дружинники замели в Доме книги энтузиаста Гришу-слепого с кучей самиздата. Той осенью он был у меня незадолго. Когда его взяли с бумагами, там находились вместе наши стихи. Могли перепутать. Забыв о раздоре, я направился к Иосифу. Он встретил меня, будто ждал прихода. «Дело вовсе не в стихах». Я обратился к председателю комиссии при Ленинградском отделении Союза писателей, где сообщил, что несу полное и единоличное право как на славу, так и на позор при оценке своих сочинений.
— Встать на сторону человека, ненавидимого властью и ненавидящего Вас…
— Мое заявление на ход дела никак не повлияло. В отличие от Бродского, я никогда не являлся свободным поэтом.
— А что Марина?
— Пришла. С девятимесячным брюхом. Приму ли ее навсегда? Почти заставил себя поверить. Бродил возле роддома, соглашаясь на роль отца. Младенец Андрей, вылитый Иосиф, заходился в плаче. Я укачивал его, маленького, рыжего, обмирая. Марина показывала подарок: Библию с надписью на титульном листе, без знаков препинания и как бы от «автора». «Андрею на всю жизнь Отец». Тут я отступил.
«Как хорошо, что это сокровище — не мое!»
Но отчество дали совсем уже странное — Осипович. Бродский шутил: «Она что, думает, что родила от Мандельштама?»
Бродского выдворили на Запад, навстречу всемирной славе… Андрей остался его единственным сыном. С Мариной он не остался.
Пророческой оказалась насмешливая фраза Анны Ахматовой: «Какую биографию делают нашему Рыжему. Как будто бы он кого-то нанял».
Все это время будто бы в отместку Бродский издевался над другими женщинами, которые были рядом. Разлюбив Марину, посвятил ей еще одно стихотворение, в котором открыто назвал «поглупевшей», на что даже самые яростные его поклонники отреагировали критично: стоило ли любить и страдать, чтобы закончить ЭТИМ.
…Дмитрий Бобышев уехал в Америку тоже. Как многие из его поколения, не пришедшиеся ко двору. С Иосифом он никогда больше не встречался. Ниточка от Марины продолжала тянуться почему-то…
«Даже в Америку были по телефону ее ночные звонки. «Митя, как ты там?» Я объяснял, что мне вставать в шесть утра.
В 91-м наездами в Петербурге читал курс лекций в университете. Встретился там с Андреем, он позвонил. Совершеннейший Иосиф, и тех лет, в которые мы рассорились. Он участвовал в каких-то разборках, хотел гнать через меня в Штаты рок. «Какое счастье, что это сокровище не мое!» — подумал я на прощание.
Как-то в Нью-Йорке, на углу 5-й авеню и 42-й улицы, Бобышев встретил давнюю знакомую. «Знаешь, — сказала та, — у меня для тебя две новости. Обе, впрочем, не новы. Во-первых, я стала писательницей. А во-вторых, Бродский — гений, да-да!»
«Это снова Катя, Дмитрий Васильевич: а вы знаете, что в Москве не сыскать ни первую, ни вторую часть ваших воспоминаний? Все подчистую продано. Как вы думаете, с чем это связано?»
Прощай и здравствуй
«…Когда я жил в Советском Союзе, я испытывал ностальгию по Западу, по большому миру, закрытому для меня. Это было чувство сродни мандельштамовской «тоске по мировой культуре». После того как уехал, я даже посмеивался насчет эмигрантских березок и чувствительности по их поводу. Тем более что эти деревья прекрасно растут и в Америке, и здесь они такие белые и сытые. Так что дело не в них».
«…Рад Вашим письмам, Катя, со смайликами и плаксиками — последнее словечко придумала Галя Руби. Ее имя попадается в моем жизненном повествовании с первого дня нашего общего студенчества, а последние два десятилетия она из лучшего друга превратилась в жену. Теперь коротаем с ней вместе наши американские годы. Наконец переехали из съемной квартиры в свой дом. В Америке тоже кризис, но, в отличие от России, происходит он как-то организованно и без истерик. Ах, Рашенька, Рашенька, опять она берется за старое. У нас что-то дорожает, а что-то и дешевеет. Например, недвижимость. Вот мы с Галей и воспользовались».
Почтенный университетский профессор-славист Дмитрий Васильевич Бобышев. Учит чудаков, все еще интересующихся русским языком и литературой. И уже гораздо старше своей учительницы, Анны Ахматовой.
«Преподавал я и самиздатскую литературу, ленинградских поэтов, моих знакомых и сверстников… Вел спецкурс главным образом об Ахматовой. Теперь я уже вышел на пенсию, хватит. Пишу свои «человекотексты», то есть воспоминания. Говорите, все книги распроданы в Москве? О чем же еще мечтать? От радости я готов простить даже критиканов, которые, может быть, своими злобными нападками привлекли интерес читателей. Но надеюсь, что это не единственная причина».
— А Бродский? Вы… простили ему?
— Это самое важное. И — самое трудное. Но могу ли я и надо ли прощать злобную, пошлую и грязную клевету на меня, а заодно на Иосифа, Марину, ее сына — от людей, которые ничего в том не могут смыслить? Другое дело люди, перед которыми я мог быть сам виноват. Пусть даже я считаю, что не правы они. Однажды, в конце прошлого тысячелетия, я понял, что от этого хлама надо избавляться. Я написал стихотворение «Прощай и здравствуй» на эту тему. Прощайте, Женя, Толя, даже ты —/ да, ты, Иосиф, наконец, прости же. / Ты — жертва давняя моей тщеты,/ Как я — твоих амбиций и престижа.
Я напечатал это еще при жизни Бродского. Думаю, что уж кто-нибудь ему да сказал. Но он ничего мне не ответил.
…Я отослала статью Дмитрию Васильевичу на правку и боялась потом открыть электронный ящик: вдруг ему не понравится? И что тогда делать? Мы переписывались несколько месяцев, и все труды насмарку? Однако Бобышев ответил, что я молодец, и что это даже удивительно — слепить общий материал из множества разнородных писем. Он внес свои правки. «Надеюсь, Вы согласитесь, что так будет лучше?» И прислал в приложении конечный вариант, подписав его, как обычно, «Ваш среднезападный корреспондент». Мне было безумно жаль, что из-за занятости на президентских выборах я так и не доехала до него лично, с другой стороны, — виртуальный мост, что пролег меж нами, в нем было что-то метафизическое. А без этого какая поэзия? Тогда, 17 лет назад, Америка казалась совсем близкой, не получилось сейчас, получится после — скоро. Но нам так и не удалось встретиться…
А потом время сделало то, что оно всегда делает лучше всего. Развело людей, отодвинуло страны, поменяло мнения, стерло маршруты и уверенность в том, что «потом обязательно получится». Америка стала другой. Мы — тем более. Остались только письма на е-мейл.
После выхода статьи мы больше не переписывались. Как бы повод иссяк.
Уходят эпохи, поэты и свидетели, остаются только свои и чужие слова, собственные сомнения и странное чувство, что истина никогда не бывает одна.
Уходят люди.
И чем дальше они от нас, тем все меньше мы понимаем, какими они были на самом деле.
У каждого — своя правда…
Источник: www.mk.ru
